Как Насими говорил голосом Штирлица

У каждого кинематографа есть свой голос. Но у кино, прожившего долгую жизнь в дубляже, голосов всегда больше одного. Мы редко задумываемся, чей именно голос слышим в старом фильме. Если голос естественно соединяется с лицом актера, зритель принимает его без вопросов – как цвет глаз или улыбку. Один только голос способен сделать героя старше, строже, мужественнее, смешнее или беззащитнее.

С азербайджанским кино советской эпохи это происходило постоянно. Русскоязычный зритель видел на экране Расима Балаева, Гасана Мамедова, Эльданиза Зейналова, а слышал Вячеслава Тихонова, Алексея Сафонова, Владимира Ферапонтова и других артистов. Для широкого проката герои получали новую речь – литературную, безошибочную, профессионально выстроенную. Перевод открывал фильм огромной аудитории, но одновременно незаметно вмешивался и в актерскую работу.

Советская школа дубляжа славилась именно тем, что умела скрыть это вмешательство. Чем точнее был подобран голос, чем естественнее он соединялся с лицом и движением губ, тем меньше зритель замечал подмену. Чужая интонация прирастала к актеру и со временем начинала казаться единственно возможной. Возникала не копия оригинальной роли и не просто перевод текста, а ее вторая версия, созданная в другой студии и порой без личной встречи двух исполнителей. Один актер играет роль лицом, телом, взглядом. Другой – дыханием, паузой, тембром.

Сегодня мы можем сравнить, каким герой был в исходной версии и каким приходил к зрителю в Москве, Ленинграде или Новосибирске. Иногда русский голос делал персонажа ближе и понятнее, иногда менял его темперамент, а порой приносил с собой память о совсем других ролях и другом экранном амплуа. И теперь, когда азербайджанские фильмы можно услышать на языке оригинала, особенно заметно, насколько по-разному может существовать один и тот же герой – в оригинале и в дубляже. Так проступает еще одна долго остававшаяся незамеченной история азербайджанского кино – история его голосов.

Как «Аршин мал алан» вернул себе голос?

У «Аршин мал алан» языковая судьба сложилась почти детективно. Картина 1945 года существовала в азербайджанской и русской версиях, причем в русской Рашид Бейбутов не расстался со своим главным актерским инструментом – песни Аскера он исполнил по-русски сам. Язык менялся, а голос главного героя оставался прежним.

Со временем, однако, судьбы двух версий разошлись. Негатив азербайджанского варианта был утрачен или пришел в негодность, тогда как русский сохранился в российском Госфильмофонде. В течение многих лет фильм можно было смотреть преимущественно по-русски. В 2006 году произошло нечто похожее на возвращение голоса законному владельцу: изображение сохранившегося русского негатива соединили с уцелевшей, хотя и поврежденной азербайджанской фонограммой. Разумеется, это не был перевод с русского обратно на азербайджанский – возвращались оригинальные голоса. И все же технически фильму пришлось воспользоваться своим русским двойником, чтобы снова заговорить на родном языке. Обычно изображение считают телом фильма, а звук – чем-то более подвижным, заменяемым. История «Аршин мал алан» распорядилась иначе: русская копия сохранила тело, азербайджанская фонограмма – память. Только соединившись, они вновь стали фильмом.

Что теряется вместе с акцентом?

Самый наглядный пример того, что может потеряться при безупречном дубляже, – Тофик в картине Эльдара Кулиева «В этом южном городе» (1969). Тофика играет Эльданиз Зейналов, и в азербайджанской версии фильма русский текст своего героя он произносит сам – с ошибками, акцентом и той особой неловкостью, которая становится частью характера. В полностью русской версии Тофика с начала до конца озвучивает Владимир Ферапонтов. С технической точки зрения все сделано правильно: голос совпадает с движением губ, текст звучит отчетливо, персонаж понятен. И именно поэтому он становится другим.

Тофик приезжает на открытие бюста своего отца, героя войны. Церемония выстроена по всем законам официального торжества: памятник, речи, высокая общественная нота. Но сам Тофик говорит по-русски неуверенно, с ошибками и странноватыми оборотами. Его речь неожиданно нарушает эту безупречно выстроенную торжественность и возвращает сцене человеческий масштаб. Перед нами уже не условный «сын героя», а немного растерянный мужчина, старающийся найти слова, достойные отца и момента. Люди, собравшиеся на открытие памятника, слышат его ошибки, но принимают их с теплотой. Потому что Тофик произносит главное: «Проклятая война». Фраза проста, почти неловка. В ней нет ни исторического анализа, ни юбилейной риторики. Зато есть опыт человека, выросшего без отца. И становится ясно, что несовершенный русский Тофика не мешает ему быть понятым. Ошибки остаются на поверхности, смысл доходит без потерь.

Позже, оставшись наедине с Мариной, он пытается признаться в своей неопытности: «Я мальчик, клянусь, мальчик». Он имеет в виду, что еще никогда не был с женщиной. Взрослый мужчина, желающий казаться уверенным и современным, объясняется почти детскими словами. Здесь рождается редкое соединение юмора и нежности. Зритель смеется, но не над Тофиком. Наоборот, неправильная фраза защищает героя от карикатуры. Его мужское самолюбие внезапно оказывается тонкой скорлупой, под которой прячется человек, не научившийся притворяться опытным.

В полностью дублированной русской версии эта языковая ситуация исчезает. Тофик больше не пытается говорить по-русски – он просто говорит на нем. Вместе с ошибками пропадает и неловкость человека, вынужденного объясняться на чужом языке, а значит, меняется не только речь, но и характер сцен. Дубляж сохраняет смысл, но убирает главное – усилие человека, который говорит не на своем языке. В русской версии речь Тофика звучит правильнее, но вместе с ошибками теряет часть своего обаяния и внутренней хрупкости. Это особенно важный случай, потому что акцент и речевую неловкость обычно воспринимают как помеху, которую дубляж должен устранить. Здесь же несовершенная речь – не дефект исполнения, а часть актерского рисунка. Исправляя речь, дубляж невольно исправляет и самого человека.

Штирлиц за кадром, Насими на экране

Вячеслав Тихонов озвучивал азербайджанских героев неоднократно. Но самой знаменитой осталась его встреча с Расимом Балаевым в «Насими». По воспоминаниям Балаева, Тихонов сначала отказался от работы из-за занятости – в это время он еще работал над «Семнадцатью мгновениями весны». После просмотра «Насими» артист изменил решение и согласился записывать роль по ночам. На дубляже Балаев не присутствовал, актеры познакомились позднее. Сам Балаев согласился с тем, что Тихонов фактически стал соавтором образа.

«Насими голосом Штирлица» звучит как кинокурьез. Но у известного голоса есть собственная память. Он приносит с собой прежние роли, привычный ритм речи, характер пауз и потому никогда не остается просто «переводом». В случае Тихонова эта узнаваемость становится частью образа Насими. Тихоновская речь уже была связана со сдержанностью, внутренней дисциплиной и умением держать паузу. Лицо Балаева в «Насими» молодо, открыто, почти беззащитно. Голос Тихонова придает ему зрелость человека, который давно все решил. Возникает красивое несовпадение – герой одновременно юн и внутренне зрел, уязвим и недосягаем.

Тихонов не изображает условную «восточную страсть». Он говорит негромко, без декоративного жара. И от этого Насими кажется человеком, которому не нужно повышать голос, ведь истина от громкости не зависит. Дубляж здесь не исправляет и не упрощает роль, а вступает с ней в союз. Открытость и пластическая ясность Балаева соединяются с внутренней весомостью тихоновской интонации. Любопытно, что несколько лет спустя другой исторический герой Балаева получит уже совсем иной русский голос. Бабека озвучит Владимир Дружников. Одно лицо – и две разные голосовые биографии: сдержанный, почти аскетический Насими Тихонова и эпический Бабек Дружникова.

Голос как актерский почерк

На примере Гасана Мамедова особенно хорошо слышно, насколько сильно голос дублера может менять одно и то же экранное лицо. В фильме «В этом южном городе» Мамедов говорит голосом Алексея Сафонова. В фильме Арифа Бабаева «День прошел», снятом в 1971 году, его героя Октая дублировал уже Вячеслав Тихонов. Октай – архитектор, человек будущего, который проектирует новый Баку, но оказывается беспомощен перед собственным прошлым. В город приезжает его давняя любовь Эсмер, и герои проводят вместе день, пытаясь понять, можно ли вернуться к жизни, которую они когда-то не выбрали.

Голос Тихонова меняет масштаб этой камерной истории. Его сдержанность хорошо соединяется с архитектурой фильма – паузами, вечерними улицами, отражениями в мокром асфальте, телефонными звонками и разговорами, в которых важнее всего то, чего герои так и не произносят. Октай существует между старым городом и Баку будущего, между сегодняшней семьей и несостоявшейся любовью. Тихоновский голос словно заранее знает, что исправить уже ничего нельзя.

Через восемь лет Тихонов вновь озвучил Гасана Мамедова – теперь в «Допросе» Расима Оджагова. На этот раз Мамедов играет Мурада Абиева, руководителя подпольного производства, человека, которого следователь Ганиев (Александр Калягин) пытается заставить раскрыть коррупционную систему.

Это почти идеальная лаборатория дубляжа. Калягин создает своего персонажа целиком сам: лицо, дыхание, нервные срывы и голос принадлежат одному человеку. Мамедов и Тихонов создают Абиева вдвоем. Следователь повышает голос, раздражается, почти теряет самообладание. Подследственный отвечает значительно ровнее. В результате привычное моральное распределение ролей становится неустойчивым – представитель закона кажется более уязвимым, чем человек, которого он допрашивает.

Один и тот же голос достается двум противоположным героям Мамедова. Октай – интеллигент, не сумевший вернуть любовь, и Абиев – преступник, не желающий выдавать своих покровителей. Но тихоновская сдержанность придает обоим внутреннюю автономию. Голос не оправдывает Абиева, однако делает его мощнее. Перед нами не суетливый делец, а человек, способный выдержать давление. Так дубляж формирует скрытую фильмографию, ведь мы привыкли считать роли по лицам, но их можно считать и по голосам. Тогда обнаруживается другой Вячеслав Тихонов – не тот, которого видно на экране, а невидимый актер азербайджанского кино.

Когда дубляж становится соавтором шутки

Комедия предъявляет к дубляжу более жесткие требования, чем драма. Трагическую реплику можно произнести другим тембром, и ее основной смысл сохранится. Шутка же живет в микросекундах – чуть раньше поставить ударение, чуть благороднее выговорить слово – и смешной человек превращается в скучного.

В фильме Гусейна Сеид-заде «Не та, так эта» Мустафу Марданова в роли Гасан-бека озвучивал Сергей Мартинсон. Особенно выразителен свадебный монолог героя, где Платон и Дарвин, общество, животные и обезьяны оказываются сведены в одну торжественную псевдоученую систему. Гасан-бек хочет казаться образованным европейцем. Он не просто говорит глупости – он наслаждается собственной просвещенностью. Поэтому дублеру мало передать текст. Нужно сыграть удовольствие человека от того, как великолепно, по его мнению, он сейчас мыслит.

Мартинсон обладал редким даром – его голос мог одновременно принадлежать персонажу и разоблачать его. Гасан-бек произносит речь с достоинством, а зритель слышит бахвальство. Чем увереннее он жонглирует великими именами, тем яснее становится, что по-настоящему он не понял ни одного из них. В оригинале герой принадлежит конкретной бакинской среде начала XX века, а русский голос Мартинсона добавляет ему родство с целой галереей гоголевских хвастунов, чеховских пошляков и советских псевдоинтеллектуалов. Это тот случай, когда дубляж не обедняет персонажа, а, напротив, придает ему дополнительный объем.

Русский актер, заговоривший по-азербайджански

В истории отношений русских актеров и азербайджанского кино существовало и обратное движение. Сергей Юрский в «Дервише взрывает Париж» не отдавал азербайджанские реплики своего месье Жордана другому исполнителю. В воспоминаниях Юрский писал, что оригинал фильма выходил на азербайджанском языке. Часть роли месье Жордана звучала по-французски, а азербайджанский текст актер озвучил сам – с помощью своего партнера Гасана Турабова.

Решение Юрского сохранить собственный голос оказалось художественно точным. Месье Жордан – иностранец, оказавшийся в чужом для него мире, где он не знает ни языка, ни правил. Безупречное произношение сделало бы его менее убедительным. Усилие, осторожность, инородная мелодика речи продолжали роль, а не мешали ей. Юрский не стремился раствориться в чужом языке. Он позволял персонажу оставаться пришельцем – любознательным, благожелательным, немного нелепым и очень живым. Этот эпизод показывает, что озвучка – не техническое послесловие к роли, а ее продолжение.

Между лицом и голосом

Русский дубляж азербайджанских фильмов невозможно свести ни к культурной потере, ни к безусловному достижению. Он был слишком разным. Иногда голос становился равноправным соавтором роли, как Тихонов в «Насими». Иногда создавал неожиданную вторую судьбу одного экранного лица – как в фильмах с Гасаном Мамедовым. Иногда расширял комедийную природу персонажа, как Мартинсон в «Не та, так эта». А иногда, как в истории Тофика, профессиональная правильность убирала из роли именно то, что составляло ее живую ткань – ошибку, акцент, неловкость и человеческую беззащитность.

Самое интересное начинается там, где перевод перестает быть прозрачным, где становится слышно, что перед нами не один актер, а двое – и каждый знает о герое что-то свое. Лицо помнит съемочную площадку. Голос приносит с собой другую школу, другой город, другую культурную память. И, может быть, именно поэтому, возвращаясь потом к «Свекрови», «Мерзавцу» или «Анекдоту», начинаешь еще острее слышать ту особую интонацию азербайджанского кино, которую невозможно свести ни к языку, ни к жанру, ни к эпохе. Между лицом и голосом возникает третий человек – тот самый, которого видит зритель.

Поэтому вопрос «кто сыграл Насими?» имеет очевидный и одновременно неполный ответ. Конечно, Расим Балаев. Но русский Насими был создан и Вячеславом Тихоновым, как русский Гасан-бек неотделим от Сергея Мартинсона, а русский Тофик – при всей точности дубляжа – уже не совсем тот Тофик, которого сыграл Эльданиз Зейналов. Дубляж не просто переводил фильм на другой язык – он давал персонажу другую биографию. И потому возвращение к оригинальной версии порой становится не повторным просмотром, а новой встречей с героем, которого, казалось, мы давно знали.