В августе сорок второго

“Это было в августе сорок второго года. Батальон, в который я был назначен старшим адъютантом, поднялся на Марухский перевал. На огромной высоте мы стали выкладывать из камней стрелковые ячейки, пулеметные гнезда и брустверы. Зная, что немцы в горах располагаются по вершинам, мы всю нашу оборону построили на вершинах, а одну роту расположили в долине реки Марух. Вскоре разведка донесла о том, что передовые отряды первой горнострелковой дивизии “Эдельвейс” движутся в нашем направлении. Пятнадцати автоматчикам было приказано заманить немцев в “огневой мешок”. План удался. Немцы стали штурмовать вершины, но мы их отбили. Тогда они попытались пройти долиной реки Марух. Но тут их поджидала наша засада. “Огневой мешок” закрылся. До взвода немецких солдат было уничтожено. Так, в трудных условиях высокогорного театра, началась моя боевая деятельность. Но настоящие трудности, потребовавшие от меня и моих боевых товарищей величайшего напряжения всех моральных и физических сил, были впереди...”, - пишет в газете “Боец РККА” в сентябре 1944 года начштаба батальона старший лейтенант Титаренко.

Далее Титаренко повествует о том, как в тяжелейших условиях батальону надо было не только воевать, но и одновременно укреплять и строить оборонительные сооружения, организовать доставку продовольствия и боеприпасов. Конечно, говорит он, ни о каком виде транспорта и думать было нечего. К позициям батальона можно было добраться только с помощью веревки, да и то не каждый день. После дождя скалы покрывались льдом и батальон терял всякую связь с тылами.

Батальону поручили оборону левого фланга Марухского перевала - хребта Ужум. Места эти считались непроходимыми. Но бойцы, молодые люди, не имевшие к тому же специальной подготовки, прошли там, где до этого ходили только альпинисты.

“В один из дней,- пишет Титаренко,- батальону пришлось выполнить труднейшую задачу. Дело в том, что немцы заняли на хребте командную высоту, с которой контролировали всю нашу оборону. Мы приняли решение захватить высоту, и для этой цели отобрали сто двадцать лучших бойцов. В четыре часа ночи мы начали штурм высоты. Темнота была исключительной. Нашей группе пришлось преодолевать очень крутой подъем. К тому же скалы обледенели. Я шел впереди, руками и ногами нащупывая уступы, на которые можно поставить ногу. Следом шел, ухватившись за мой пояс, комиссар Швецов, а за ним, в таком же порядке, остальные. На высоте 3000 метров разразилась гроза невиданной силы. Град, величиной с голубиное яйцо, бил по лицам, рассекая их до крови. Мы накрылись плащ-палатками и продолжали двигаться вперед...”

Самого себя Титаренко не мог видеть, но на товарищей было смотреть страшно: волосы на голове, брови, усы, бороды светились. Штыки тоже светились и гудели, как какие-то электромузыкальные приборы. Потребовалось нечеловеческое напряжение, чтобы метр за метром продвигаться вперед.

“...Когда мы были уже у самой вершины, ударила такая потрясающая молния, что заколебались скалы, а четырех наших товарищей сожгло. Мы на некоторое время залегли, чтобы передохнуть перед атакой... На рассвете мы атаковали высоту и перебили всех немцев, которые на ней были. Наше появление было для них совершенно неожиданным. Они не предполагали, что в такую погоду кто-нибудь может здесь появиться. Но большевики это сделали...”

Рассказывает командир взвода 2-го батальона Степан Филиппович Кривенко: «Мы были уже под перевалом, когда комбат Родионов вызвал меня к себе.

-Пойдете, Кривенко, в разведку,- сказал он.- Проверите, свободен ли перевал и,- тут он склонился над картой, некоторое время молчал, рассматривая ее, потом добавил,- посмотрите вот эти левые высоты.

В разведку я взял с собой сержанта Пузанова (родом он был из Гуляй-Поля), бакинца рядового Карпова и цхинвальца сержанта Бязерова. До перевала добрались благополучно. Осмотрели его и приступили ко второй части задания, пошли к левым высотам. И вот тут нас неожиданно обстреляли. Мы залегли за крупными камнями. Краем глаза я видел, где укрылся Пузанов, и потому, когда в той стороне загрохотали камни, я подумал, что, наверно, это сержант сорвался. Оглянулся и чуть не застыл от изумления: прямо передо мной, а точнее, надо мной, возвышался немецкий офицер в черном эсэсовском мундире. Немец и сам не ожидал такой встречи, потому что изумлен был больше меня. Вся сцена продолжалась не больше двух-трех секунд, в течение которых немец, переводя взгляд с меня на Пузанова, успел пробормотать по-русски: “Рус, не бей...” Но было поздно, ибо одновременно с Пузановым я нажал спуск. Еще долю секунды немец стоял, потом осел и повалился набок. Обыскав его, мы начали отход к своим.

Документы, взятые нами у гитлеровца, были очень ценными: новейшая топографическая карта, фотоснимки перевала с названиями на немецком и русском языках, с указанием мельчайших деталей местности. Были тут и такие снимки, которые хорошо использовались нашими политработниками на фронте: вот он, офицер, стоит в горделивой позе в тени виселицы, вот в пьяной компании он сидит, обнимая полуобнаженную девицу.

Все это мы успели рассмотреть в минуты передышки, при отходе, и чуть было дорого не заплатили за любопытство. Немцы, обнаружив убитого офицера, начали нас преследовать. Завязался бой, в котором нам удалось уничтожить еще семерых фашистов»...